Речь адвоката в защиту обвиняемого в убийстве

Речь, которую произнес адвокат по уголовным делам И.Д. Брауде в защиту обвиняемого в убийстве А.И. Маркова.

Товарищи судьи! Это дело в наши дни совершенно необычно как с тематической, так и с общественной точки зрения. Убийство или самоубийство — сама ли покончила с собой Аня Лыткина или зарезал ее Анатолий Марков? — вот вопрос, который стоит перед вами и ждет вашего разрешения.

Прежде чем изложить свою точку зрения, мне хотелось бы сделать несколько замечаний в связи с особенностями настоящего дела.

В течение этих дней я с большим волнением наблюдал развертывавшуюся перед нами картину человеческих отношений. Мы слушали допрошенных судом свидетелей, и перед нами раскрывался уголок жизни, такой необычной и такой непохожей на нашу повседневную советскую жизнь.

Мы наблюдали здесь удивительное легкомыслие в отношениях людей друг к другу. Мы слышали о вероломстве, об обманах, видели недопустимое отношение к семье, к браку, к моральным обязанностям по отношению к друзьям. Мы слышали здесь о таких явлениях, которые не типичны для нашего времени и чужды советским людям. Мне казалось порой, что мы участвуем в разборе какого-то дела в духе бульварных романов далекого прошлого, с их «жгучими страстями», необузданной ревностью, кошмарными убийствами и самоубийствами. Все это так далеко от нас, и хочется верить, что никогда больше не повторится, а отношения эти — лишь кривое зеркало человеческих отношений и возникли они где-то на задворках нашей жизни, наперекор морали нового, советского общества, как контраст облику советских людей. Естественно, что только на фоне такой жизни, чуждой советским людям, таких отношений и могут возникать самоубийства и подобные этому трагические случаи.

Слушая речь прокурора, в особенности вторую часть, я испытывал некоторую тревогу, так как, может быть, незаметно для самого себя прокурор подменял отсутствующие улики возникшим у него в течение этого дела вполне естественным чувством антипатии к моральному облику подсудимого. В этом — большая опасность для правильного решения дела. Безусловно, Марков не вызывает симпатии. Но было бы страшно для советского правосудия, если бы отсутствующие в деле улики подменялись чувством антипатии к подсудимому, если бы отсутствие доказательств или слабость их восполнялась стремлением изолировать его во что бы то ни стало и желанием исключить из общества, потому что он морально-распущенный человек.

Я убежден, однако, что если такое настроение и сказывалось в речи прокурора, то оно никак не может отразиться на приговоре суда. От советского суда, каков бы ни был подсудимый, какие бы отрицательные чувства он ни вызывал к себе, мы вправе ожидать точного и конкретного выполнения советского закона, требующего, чтобы человек был осужден лишь при доказанности вины, независимо от того, что он собой представляет, хотя бы он и был до глубины души испорчен. Важно одно— подсудимый совершил данное преступление или не совершил. И это одно должно решить его участь в нашем суде.

Я еще хотел бы сказать прокурору. Он в своей речи крайне критически отнесся к постановлению, которым это дело однажды было прекращено. Однако должен отметить, что в постановлении о возобновлении дела я не нашел каких-либо более убедительных мотивов.

Характерно, что и обвинительное заключение по этому делу и обвинительная речь прокурора по существу аргументированы одним и тем же — показаниями все той же Кисловой.

Кислова — единственная свидетельница по делу, которую здесь цитируют и так и этак и которой в одном верят, а в другом не верят, в одном с ней соглашаются, а в другом ее показания отвергают.

Вся беда в том, что у обвинения больше ничего в сущности и нет, а все остальное — разговоры, рассуждения, порой не лишенные остроумия и образности, психологические экскурсы, о которых мы поговорим несколько позднее. Нет прежде всего никакого фактического материала по основному моменту дела, то есть, что нож, которым нанесена Лыткиной смертельная рана, был взят Марковым и что он зарезал ее.

Вот по этому кардинальному вопросу здесь не имеется никаких доказательств.

Вы, товарищ прокурор, ссылаетесь опять-таки на показания Кисловой. Но вы забыли, что по существу Кислова здесь только формально свидетельница, что она еще совсем не так давно была по этому делу сообвиняемой, что она сидела вместе с Марковым в тюрьме и что, будучи обвиняемой, она, естественно, давала показания с единственной целью не быть уличенной в том, что нож в руки Лыткиной попал по ее вине.

Она давала показания как сообвиняемая, заинтересованная в том, чтобы исключить свою прикосновенность к самоубийству Лыткиной. Ее допрашивали и течение длительного периода как соучастницу Маркова в убийстве Ани . Лыткиной, и, естественно, что после освобождения из тюрьмы и допроса по прекращении дела она не могла не подтверждать показаний, уже данных ею ранее. Она дает их и сейчас и будет давать и впредь эти показания, так как она боится снова попасть в тюрьму. Тюрьма слишком памятна ей, как памятны и вызовы к следователю, допросы и ожидание суда.

Отсюда в ее показаниях неизбежные и непримиримые противоречия. Поэтому к ним необходимо относиться с величайшей осторожностью. Ее оговор не может не вызывать серьезнейших сомнений, потому что, повторяю, она здесь только формально свидетельница, а фактически она столь же заинтересованное лицо, как и Марков.

Вот почему для меня, вместе с вами наблюдавшего ее развязную манеру давать показания и ее наигранное спокойствие, было совершенно ясно, что она говорит неправду, и именно по тем моментам, которые являются для нее самой весьма опасными. Это становится совершенно очевидным, особенно при сопоставлении ее показаний на следствии и в суде с теми объяснениями, которые она давала, когда еще не была уверена, что будет арестована, когда под свежим впечатлением того, что произошло, она не имела возможности продумать положение и подготовиться к установочному поведению.

Вспомните показания тех людей, с которыми она столкнулась сразу же после смерти Ани Лыткиной: врача скорой помощи Мещериновой, соседа Крашенкова и оперативного работника уголовного розыска Зуева. Они все по этому поводу показывали одно и то же и у следователя и здесь, в суде, хотя никто из них друг друга раньше не знал. И вы, товарищ прокурор, как бы забыли о существовании этих показаний и не обратили внимания на то, что они полностью

совпадают с показаниями Маркова, который о существовании этих лиц раньше даже не слыхал.

Вы не можете, товарищ прокурор, не понимать все значение показаний этих свидетелей, а между тем вы забыли о них. Вы никого из них не вызвали в суд, даже не указали их в обвинительном заключении. Вы не вызвали людей, которые рассказывали о первых искренних, еще не установочных и не подготовленных объяснениях Кисловой о том, что произошло в ее комнате вечером двадцать седьмого ноября 1947 года.

Три вопроса, товарищи судьи, стоят сейчас перед вами. Первый — мог ли оказаться нож в руке Маркова, то есть он ли взял нож и совершил убийство? Второй — были ли у него мотивы для такого убийства? Третий — были ли у Ани Лыткиной мотивы для самоубийства?

Ответы на эти три вопроса решают дело. Но по сути решает дело ответ на один первый вопрос: действительно ли Марков взял нож в комнате Кисловой и с ним бросился на Лыткину?

Товарищ прокурор говорит, что по этому моменту в показаниях Кисловой нет противоречий, кроме мелочей, отмеченных им в его речи.

На самом же деле даже в таких показаниях Кисловой, которые проходят по следственному производству, при их сопоставлении обнаруживаются такие противоречия, которые бросаются в глаза своей логической несообразностью и явно нелепыми утверждениями. И у следователя и здесь Кислова показала, что как только она подошла к шкафу, Аня выскочила из него с криком «подлец!», а она стала прикрывать шкаф и поэтому не видела, что делалось позади нее, и не могла видеть, как Марков схватил нож из буфета.

Но разве это могло быть так? Зачем нужно было закрывать шкаф? Ведь в шкафу ничего не было, он был пустой, потому что из него все было вынуто заранее,

Вся эта провокация была заранее продумана и подготовлена Кисловой. Ей незачем было закрывать пустой шкаф в момент, когда, по ее словам, Аня выскочила из него с криком «подлец!». Естественным движением человека, когда из шкафа выскакивает с таким криком истерзанная ревностью женщина, было бы мгновенно, не теряя ее из виду ни на секунду, обернуться. Кислова утверждает, что не видела, что произошло, так как, закрывая шкаф, стояла спиной к Маркову и Лыткиной. Вздор! Все видела, все прекрасно знает, но рассказать не хочет.

Кислова говорит, что Марков мог, сидя на диване, протянуть руку и выхватить нож из буфета и что он знал, бывая у нее, куда она обычно кладет этот нож. Вспомните показания свидетельницы Боковой: после выпивки и закуски, за несколько часов до трагического события, кто-то из них — она или Кислова — положила этот нож на стол. Нелепо предположение, что Марков в какие-то доли секунды, пока Кислова открывала или закрывала шкаф (во что я не верю), мог сориентироваться и схватить нож из буфета, который, кстати сказать, был закрыт, и, если даже приоткрыт, то все же было необходимо открыть дверцу буфета. И все это он должен был сделать с такой быстротой, что Кислова не могла увидеть этого!

Нелепость такого предположения, мне кажется, очевидна. Прокурор оставил этот момент под некоторым сомнением, говоря, что нож должен был быть на виду. Но если на виду, то тем вероятнее, что со стола его могла взять и Аня Лыткина еще до того, как спряталась в шкаф. Вспомните показания свидетеля Крашенкова, который, застав рядом с трупом Ани Лыткиной Кислову, спросил ее, где был нож? Она ответила, что нож был на столе. И, наконец, сопоставьте мгновение, .в течение которого, по словам Кисловой, Марков мог взять нож, с тем, несомненно, более продолжительным промежутком времени, который был в распоряжении Лыткиной, когда Кислова ходила к парадной двери и открывала ее Маркову, поднимавшемуся в это время по лестнице.

Следственный эксперимент, на который ссылается товарищ прокурор, утверждая, что отсутствие Кисловой продолжалось 20 — 30 секунд, вызывает у меня естественное сомнение, даже если следователь быстро бегал при этом эксперименте. Но и при таком исчислении у Ани Лыткиной было достаточно времени, чтобы взять нож до возвращения Кисловой в комнату.

Можно ли при таком положении вещей серьезно утверждать, что нож взял Марков в тот момент, когда Кислова не могла этого видеть, и затем бросился с ножом на Лыткину?

Совершенно естественно, что прокурор уделил много внимания вопросу о мотивах, имеющихся в этом деле. Вы пытались, товарищ прокурор, и в этом вопросе идти путем исключения тех, у кого могли быть мотивы желать смерти Лыткиной, и доказывать, что они могли быть только у Маркова. Какие же мотивы к убийству Лыткиной обнаружили вы у Маркова?

Вы говорили о том, что он запутался в своих любовных связях, что ему нужно было разрубить этот узел, это окружение трех женщин, и что убийство Лыткиной вытекало из этого стремления. Но одновременно здесь возникла и другая версия, что Марков хотел жениться на Татьяне Кисловой и поэтому Аня Лыткина, являвшаяся соперницей Татьяны, мешала ему и, сблизившись с Кисловой, он решил путем убийства устранить это препятствие. Жизненно ли это?

Я уже говорил, к какому моральному и интеллектуальному типу людей я отношу Маркова. Подход к женщинам у него характерный именно для этого типа людей. Он — неглубокий, поверхностный и по существу равнодушный человек. Его влекло к этим девушкам, проходившим перед нами по делу, не подлинное чувство, не любовь, а привычка к беспорядочным отношениям, основанным, быть может, не столько на бурном темпераменте, сколько на половой распущенности. Поэтому, уходя от одной к другой или сожительствуя одновременно с ними, он не испытывает ни внутренней борьбы, ни конфликтов. Его не трогают волнения и переживания покидаемых им любовниц. Их слезы не волнуют его. Вспомните его рассказ о том, как, увидев, что у ворот его дома стоят и разговаривают Татьяна и Аня и обе плачут, он постарался отделаться от них и поскорее уйти. Он легко переходит от страстишки к страстишке, от одного неглубокого увлечения к другому, не испытывая даже настоящих приливов страсти. Не тревожась и не переживая, он остается по существу холодным и внутренне чужим своим подругам. Он плывет по поверхности жизни, не вникая в нее и не анализируя.

Уход от одной и переход к другой женщине для него не событие, которое могло бы взволновать его и вызвать на какие-либо решительные действия, на какие-либо романтические или рискованные поступки. У Маркова нет никакой необходимости разрубать какой-то узел, как это утверждает прокурор. Плачут обе соперницы, Аня и Татьяна! — это его не трогает. Он спокойно уходит. Ничто не мешает ему днем обедать с Аней Лыткиной, держать ее в своих объятиях, а двумя часами позднее по записке Татьяны спешить к ней на квартиру, уверять ее, что она у него единственная.

Может ли такой человек убить Аню, чтобы соединиться с Татьяной? Являлась ли Аня каким-нибудь серьезным препятствием для него, тем более что тогда его обещания жениться на Татьяне были не более реальными, чем такие же пылкие заверения Ане? При любой точке зрения на Маркова черты его характера и его отношения к женщине категорически исключают выдвигаемый прокурором мотив убийства им Лыткиной.

Прокурор наряду с утверждением, что убийство Марковым Лыткиной носило характер «импульсивный», выдвигал версию и об убийстве преднамеренном.

Попробуем стать на этот явно порочный путь.

Мог ли Марков заранее замыслить убийство? Вспомните, что, направляясь к Татьяне, он не только не знал, что там будет Аня, но боялся этого, боялся, очевидно, сцен, упреков и вообще лишнего беспокойства. А придя в комнату Татьяны, он раньше всего осведомился у нее, нет ли там Ани, и, не поверив ей, сам осмотрел обе комнаты. Это обстоятельство одинаково подтверждают Марков и Кислова. Одним этим моментом исключается всякая мысль о преднамеренности.

И, далее, появление Ани из шкафа в момент его любовных заверений и обещаний Татьяне было для него совершенно неожиданным и ошеломляющим. Могла ли в этот момент появиться мысль, так понравившаяся прокурору: «разрубить узел с тремя женщинами», близость с которыми его якобы тяготила? Но прокурор, как я здесь уже указывал, и в этом случае непоследователен, так как затем он снова переходит к мысли об «импульсивности». И в то же время говорит, что неожиданное появление Ани из шкафа и ее крик «подлец!» создали положение, при котором у Маркова «не было никакого иного выхода», как только убить ее. Но почему? Неужели товарищ прокурор полагает, что крик «подлец!» был настолько сильным ударом по самолюбию, что он мог вызвать только одну реакцию у Маркова — удар ножом.

Такая точка зрения прокурора совершенно не гармонирует, не вяжется со всем моральным обликом и психическим складом Маркова. Думаю, что в течение его легкомысленной жизни Маркова немало ругали и упрекали обманутые им женщины. И вряд ли он, уже переживший когда-то заключение в тюрьме, зрелый по возрасту человек, со значительным жизненным опытом, способен так остро реагировать на подобные неприятности. Нет, такие отчаянные вспышки не свойственны Маркову, они не в его характере, да и не было для них у него повода.

Непоследовательность позиций прокурора в этом вопросе сказывается и в другом моменте. Когда прокурор доказывал правильность прекращения дела Кисловой, которая до этого обвинялась в сговоре с Марковым об убийстве Лыткиной, он очень живо говорил здесь о том, что было бы глупо убивать по сговору в населенной квартире, среди бела дня, с явной перспективой немедленного разоблачения.

Но позвольте спросить вас, товарищ прокурор, разве эти же соображения не применимы к Маркову? Если бы он решил убить, зачем он стал бы делать это в той же населенной квартире, среди бела дня и также под угрозой немедленного ареста? Разве инстинкт самосохранения и элементарное чувство осторожности существуют только при сговоре двух и отсутствуют у убийц-одиночек? Не было ли бы и в данном случае такое убийство крайне «глупым», выражаясь вашими же словами? Где же логика?

И вывод из всего этого один — не было и не могло быть у Маркова никаких мотивов для убийства Ани Лыткиной.

Были ли у Лыткиной мотивы к самоубийству?

Товарищ прокурор говорил здесь о том, что все самоубийцы — обязательно душевно больные, а между тем Лыткина никаких признаков душевной болезни не проявляла.

Такую точку зрения прокурора об обязательной свя­зи между самоубийством и душевной болезнью отстаивал в свое время Крафт-Эбинг, но она давно отвергнута нашей передовой советской судебной психиатрией.

В нашей стране давно уже исчезли всякие социальные и экономические предпосылки для самоубийства. Случаи самоубийства единичны, и мы слышим о них все реже и реже. А между тем в дореволюционное время, особенно в годы реакции, а в капиталистических странах сплошь и рядом и сейчас, случаи самоубийства наблюдались и наблюдаются столь часто, что иногда они обращаются в общественное явление. Условия жизни и общественные отношения в большинстве капиталистических стран объясняют, почему это имеет место.

Мы знаем, что и сейчас во многих странах часты случаи самоубийства на почве безработицы, голода, безрадостной жизни. Развал семьи и разрушение ее внутренней гармонии, характерные для буржуазного брака, часто обусловлены прозаическими и корыстными интересами. Это также нередко является причиной насильственной смерти от собственной руки. И, наконец, чувство одиночества и безнадежности в этих условиях, чувство, обычно не знакомое советскому человеку, живущему в коллективе и спаянному коллективом, рождало и рождает мысль о самоубийстве. Но вместе с тем статистика знает немало случаев, когда самоубийство — результат общего потрясения, вызванного чувством невыносимой обиды, отчаяния, ревности и даже страстной неудовлетворенной любви.

Мне скажут, что и такие причины самоубийства не характерны для нашей эпохи, для целеустремленных советских людей. В этом нет никакого сомнения, и я уже говорил о том, что такие случаи весьма редки и что мы слышим о них все реже и реже. Но я говорил также и о том, что судьба столкнула Аню Лыткину с такими людьми, с такой средой, которая совсем не похожа на жизнь нашей советской молодежи. Та жизнь, которая прошла здесь перед нами, — это жизнь пустая и бесцельная, все интересы ее концентрировались вокруг танцев, любовных похождений, смены кавалеров и любовниц, выпивок и закусок.

Возможно ли, что из всей этой группы Аня Лыткина обладала наиболее цельным характером? Да, возможно. Мы слышали здесь показания о том, каково было ее чувство к Маркову. Она любила его по-настоящему, страдала от его непостоянства и болезненно переживала мысль о возможности полного разрыва с ним.

Прокурор, ссылаясь на показания матери Ани, стремился доказать, что эта любовь уже прошла, так как однажды Аня сказала матери, что прогнала Маркова. Да, быть может, такой случай и был, но ведь это была только временная ссора, после которой она вновь вернулась к нему и с еще большим чувством и привязанностью. Мать Ани говорила здесь, что ее дочь была жизнерадостной, что она никогда не говорила о самоубийстве. Имеет ли это утверждение матери какое-либо значение? Не всегда взрослые дочери говорят матери правду о своих интимных переживаниях, и, наконец, не всегда жизнерадостность женщины устраняет глубину ее ранимости под влиянием тяжелых психических травм и переживаний.

Так было и в данном случае. Болезненно любя Маркова, Лыткина тяжело переживает самую мысль о возможности разрыва с ним. Вспомните показания Боковой, которая была близка с Аней и Татьяной, а ранее и сама была любовницей Маркова. Еще на предварительном следствии она показала: «Еще до этого Аня на танцах мне сказала, что если Анатолий с ней жить не будет, то и она на свете жить не будет». Вчера в суде Бокова подтвердила эти слова Ани и рассказала еще о другом случае, когда незадолго до трагического конца Аня говорила ей, что она не представляет себе, как сможет жить без Маркова. А ведь в это время на ее пути появилась соперница — Татьяна Кислова, которая настойчиво и решительно стала между нею и Марковым, оспаривая ее права па него. Нам понятны чувства, которые переживала Аня, — боязнь потерять любимо­го человека, жгучее чувство ревности и оскорбленное самолюбие, и эти ее чувства бередила своим беззастенчивым поведением на глазах у нее Татьяна Кислова.

Обычно, когда есть подозрение, что смерть последо­вала от самоубийства, следственные органы интересуются, не высказывал ли самоубийца раньше мысли о самоубийстве. Вы, товарищ прокурор, рисуя Аню Лыткину жизнерадостней и уравновешенной женщиной, в своей речи ни разу не упомянули, что такие высказывания ярко проходят по этому делу. Вы ни словом о них не упомянули, как будто их и не было. А между тем таких высказываний более чем достаточно. О них говорили и на следствии и в суде. Говорила о них и сама Кислова. Напрасно вы предпочитаете умалчивать об этой части ее показаний. Ведь эти показания говорят и о силе чувства Ани к Маркову и о ее переживаниях а связи с этим.

Бокова предупреждала Кислову, что к Маркову приехала его законная жена с ребенком, что она, Бокова, сама была близка с ним и что сейчас он близок с Аней Лыткиной. И все это, как признала в суде сама Кислова, на нее не подействовало. И мы видим, что она настойчиво добивается его чувства, и, встретив Аню у ворот дома, где жил Марков, она ведет с ней откровенный разговор, при котором Аня говорит ей: «Я из-за него стала больная, сама жить не буду и его убью». А несколько позднее, когда они обе направлялись на квартиру к Кисловой, Аня сказала: «Я сегодня буду справлять свадьбу, а завтра меня будут хоронить». Эта фраза Ани во второй ее части оказалась пророческой.

Сопоставим все это и сделаем вывод.

С того момента, когда Лыткина стала сомневаться в искренности отношений к ней Маркова и когда у нее появился страх перед возможностью разрыва, в ее сознании мелькала мысль о самоубийстве, принимая все более отчетливые формы.

Встреча с Кисловой у ворот дома Маркова была для нее роковой. Она столкнулась лицом к лицу с соперницей, наглой и настойчивой, но верила еще в свои силы и в свою власть над Марковым. И когда Татьяна заплакала, Лыткина, по показанию Боковой, сказала ей: «Зря твои слезы, во всем виновата ты, так как ты знала, что я живу с Анатолием, а я как жила, так и буду с ним жить». И тогда Кислова позвала ее к себе на квартиру.

Зачем она позвала Аню к себе? Какой разговор был между ними? Об этом мы ничего не знаем, или, вернее, знаем только со слов Кисловой. Но мы знаем из имеющейся в деле записки Кисловой к Маркову, что она еще до встречи с Аней вызвала его к себе. Она знала, что Марков может прийти к ней в этот же вечер. Следовательно, в план ее действий входило столкнуть их обоих у себя в комнате, сделать так, чтобы Аня была унижена, оскорблена, оттолкнуть ее от Маркова, а может быть, —кто может это знать? — у нее тогда и возник в мыслях дьявольский расчет на то, чтобы слова Ани о похоронах действительно оказались пророческими.

Эта, как мы видели здесь, волевая, настойчивая и коварная девушка могла создать специальные условия для такой реализации.

Вспомним, что еще до того, как была написана записка, которой она вызывает Маркова, Кислова вместе с Боковой устраивает у себя маленький мир; она дает Боковой 50 рублей, и последняя покупает 400 граммов водки, которую эти две молодые девушки здесь же распивают. За выпивкой бывшая и настоящая любовницы Маркова ведут беседу о нем, о его непостоянстве и о его отношениях к Ане Лыткиной.

Во время беседы за выпивкой и закуской происходит странный эпизод, о котором Бокова показала у следователя и несколько подробнее рассказала здесь: Кислова задумчиво взяла со стола этот самый нож и провела его острием по своей руке так, что оставила белую царапину. Бокова спросила ее, что это значит. И Кислова ответила: «Никому нельзя верить». После этого кто-то из них положил нож на стол, кто именно — они обе не помнят.

Но возвратимся к приходу Ани Лыткиной к Кисловой.

Прокурор слепо верит всему, что Кислова находит удобным для себя показывать. Он доверчиво повторяет рассказ Кисловой о том, что инициатива спрятаться в шкаф принадлежала Ане, а не Кисловой и что мысль услышать из шкафа разговор между Татьяной и Марковым также принадлежала Лыткиной. Прокурор верит и тому, что Лыткина будто бы колебалась, куда ей спрятаться, и я вправе в связи с этим спросить Кислову: «А почему шкаф оказался пустым? Почему вы заранее освободила его от вещей?» И я вынужден был бы ответить ей: «Потому что вы заранее подготовили эту провокацию. Вы прекрасно знали о том, что Аня живет с Марковым. Только за час до того она говорила вам, что будет жить с ним и дальше. Только за час до этого она говорила, что любит его и не представляет себе жизни без него. И вы замышляете дьявольский план. Вы уговариваете ее спрятаться в шкафу и оттуда услышать, как близкий ей человек, которого она считает своим мужем, объясняется вам в любви. Вы сами провоцируете этот разговор: вы спрашиваете Маркова, с кем он будет жить — с вами или с Аней. Запертой в шкафу любящей женщине вы устраиваете настоящую пытку.

Получив ответ от Маркова: «Только с тобой, только тебя, ее не люблю», вы требуете: «Так скажи же ей это сам!» — и вы бежите к шкафу и открываете дверцу. Что может быть омерзительнее такого поступка?»

С каким надрывом, с какой душевной травмой выскочила из шкафа Аня Лыткина! В ней уже несколько дней подряд нарастало тревожное настроение. Ее слова о том, что жить без Маркова она не будет, что убьет себя и его, разговор в похоронах — все это свидетельствует об уже ранее начавшемся в ней внутреннем разладе и мыслях о самоубийстве.

Провокация, устроенная Кисловой, была последней каплей, переполнившей чашу переживаний Ани. Слова Маркова, обращенные к ее сопернице, услышанные ею из шкафа, были тяжелым ударом по оскорбленному чувству, непереносимой обидой и разрушением ее надежд. Нараставшая мысль о самоубийстве под страшным впечатлением того, что произошло, претворилась в жизнь.

Для женщины такого типа, для представительницы той среды, которую я уже ранее охарактеризовал, это было психологически понятным выходом из положения. Для Татьяны же это был желанный выход, который она подготовила, идя к своей цели жестокими и гнусными путями.

Лыткина выскочила из шкафа с ножом в руке и страшным голосом крикнула: «Подлец!»—как всегда и везде одинаково показывал Марков. Но и Кислова рассказывала первым людям, спросившим ее в комнате, где еще не остыла покойная, рассказывала врачу скорой помощи Мещериновой, соседу Крашенкову и агенту уголовного розыска Зуеву о том, что Аня зарезалась сама и что нож был раньше на столе.

Так, оно, конечно, и было. И то, что вы, Кислова, будучи привлечены к ответственности и арестованы, стали давать иные показания о том, что видели, как Анатолий и Аня махали руками, как будто дрались, или как в другом месте вы показываете: «их руки были над головами»— это вполне понятно. По существу вы создали обстановку для самоубийства и подсунули ей нож, оставив его на столе перед тем, как она спряталась в шкафу. А может быть, вы ей просто вручили этот нож. И невольно при этом снова хочется спросить вас, почему за два часа до прихода к вам Ани и Маркова вы пробовали лезвие ножа у себя на руке? Вспомните и другое, на чем настаивает Марков, а вы говорите, что не помните, — зачем, как только вошёл к вам Марков, а Аня была уже в шкафу, вы заперли дверь вашей комнаты? Зачем? Невольно напрашивается ответ — вы сделали это потому, что боялись, как бы он не сбежал при появлении Ани. Вы отрезали ему путь к отступлению. И когда он вытащил нож из раны на груди Ани, вы стали отбирать у него этот нож, вы пытались симулировать покушение на самоубийство. Так именно понял вас Марков и, не дав вам ножа, он швырнул его в раскрытую форточку. Это было естественным и понятным движением с его стороны.

Прокурор здесь придавал большое значение вопросу: через десять-пятнадцать или больше минут Марков вызвал скорую помощь. Я не совсем понимаю, почему так много внимания уделялось этому моменту. Марков вел себя именно так, как ведет себя потрясенный ужасом, не повинный в убийстве человек. Увидев, что Аня упала, он, выхватив нож, на котором были следы крови и хлеба, бросается к ней, поднимает платье, ищет рану, а затем, выбежав в коридор, кричит: «Где телефон, там зарезались, я во всем виноват!». Это крик не убийцы, а человека, который на минуту почувствовал всю свою моральную ответственность за то, что произошло, всю пустоту и неприглядность своей жизни, своих поступков. Он понял в эти минуты, что также был виноват в гибели девушки, которая его любила, и, может быть, этот крик был одновременно естественным порывом собственного морального осуждения, сознания своей вины перед покойной и перед советским коллективом. И если это так, то этот крик: «Я во всем виноват!» — говорит о том, что в душе Маркова еще сохранились светлые движения сердца, что не все еще потеряно для него.

Прокурор спросил: а почему Марков вслед за этим дома переоделся? И каждый другой на его месте переоделся бы. Для него, как и для каждого на его месте, было ясно, что, если он находился в комнате, где обнаружен труп женщины со смертельной раной в груди, ему не избежать задержания и расследования.

Марков от первого допроса у следователя и до конца судебного следствия рассказывал все одинаково, без изменений и без провалов памяти. Он рассказал правду о том, что Аня выскочила из шкафа с ножом в руке и зарезалась на глазах у него и Кисловой. А Кислова сказала правду лишь тем, кто первым вошел в ее комнату, когда она лежала возле мертвой Лыткиной. А дальше она лгала, хитрила, изворачивалась. Она утверждала, что не видела, у кого был нож, но видела, как Марков и Аня махали руками, как будто боролись. И здесь на помощь правосудию приходят эксперты, установившие, что рана Лыткиной могла быть нанесена как посторонней рукой, так и ее собственной. В то же время экспертиза констатирует, что нигде на теле покойной не обнаружено никаких признаков борьбы, что было бы вполне естественно, если бы между нею и Марковым происходило то, что описывает Кислова.

Речь прокурора целиком основана на противоречивых показаниях Кисловой, а дальше следуют умозаключения, выводы и предположения при таком уликовом материале вы требуете осуждения Маркова за убийство, якобы совершенное им три года назад, после того как дело было прекращено и ничего нового дополнительным расследованием против Маркова не добыто! Вы взывали к суровому наказанию и закончили свою речь упоминанием о нашей прекрасной столице, о нашей светлой жизни и радостном майском дне.

Да, вы правы, товарищ прокурор. Мы живем в эпоху, когда в нашей стране радостно жить. Мы живем не только настоящим, но и верой в еще более радостное будущее. Ярко светит над нами наше солнце. Не надо же омрачать этот солнечный день и нашу совесть требованием несправедливого приговора.

Я прошу об оправдании Маркова.